BABYER magazine

Художник и поэт Кирилл Доешвили родился в городе Дманиси (Грузия), изучал искусство, философию, и литературу, неоднократно участвовал в российских и международных выставках. С 2022 года живёт и работает в Москве.

Кирилл, когда у тебя возникло желание реализоваться в живописи?

Я начал заниматься живописью с 2009 года. Я просто почувствовал, что есть у меня возможность себя просвечивать изнутри с помощью этого искусства.

Расскажи об этом подробнее, если можно.

Ну, например, я не способен передать словами то состояние, которое испытываю в процессе медитации. Правда, я могу попытаться это сделать, и ты, возможно, мне поверишь, а, скорее всего, не поверишь. Слов таких не существует. А картину ты можешь увидеть и почувствовать. Если это интеллектуальное искусство, то оно даёт возможность тебе закрепить, зарегистрировать предел твоих психических возможностей и продукта, который выдаёт психика в пространство. Полотна Рембрандта будут висеть ещё тысячи лет, пока с ними что‑то фатальное не случится. Смотри: художника мы не знаем, а вот его продукт мы знаем, в этом и состоит величие искусства, и я это почувствовал. Вообще, искусство — это единственное, что может оставить после себя человек.

Между прочим, истинные созидатели всегда что-то после себя оставляют, и это не обязательно могут быть люди искусства, это могут быть учёные, инженеры, педагоги…

Ну, разумеется, просто зачастую бывает невозможно взвесить, измерить, оценить то или иное достижение. Почему оно стоит миллион или ничего не стоит? Возможно, в обществе не хватает культуры, солидарности с людьми, которые творят что‑то новое, пока непонятное и не воспринимаемое. Публике кажется, что это, скажем, не произведение искусства, а какой‑то трюк, «разводка», что художник или поэт выдал это, чтобы просто произвести впечатление. А на самом деле ты творишь, потому что начинаешь что‑то чувствовать в себе, потому что нечто в тебе начинает загораться.

Настоящее творчество всегда требует выхода.

Да-да, оно требует воплощения, выплеска энергии. Это классическая история. Невозможно, мне кажется, что‑то делать в искусстве, если тебя ничто не волнует. Я занимаюсь живописью, я мыслю пятном, цветом. Я — живописец, а живописцы — люди экспрессивные.

С каких работ, с какой стилистики начиналось твоё творчество?

Я раньше часто ездил в Крым на этюды. Представляешь, пять утра, ты сидишь на берегу моря, солнце всплывает из-за горизонта, и ты всё это впитываешь, впитываешь эти энергии. На фоне таких впечатлений ты не можешь не писать. Это очень сильно тебя изнутри раскрывает, ведь посредством живописи ты вступаешь в прямой диалог с природой. Ты не перерисовываешь то, что тебя окружает, ты пишешь свои впечатления, и это невозможно передать словами. Это такие спектры ощущений, которые тебе даются именно в эту секунду, в то мгновение, в котором ты пребываешь. Потом эти чувства уходят из твоего состояния.

Мне известно, что ты увлекаешься йогой. Расскажи об этом.

Да, я занимаюсь йогой и термины стараюсь использовать какие‑то иногда экзотические, например, «прана». На самом деле энергия — это более широкое понятие, чем прана, потому что энергией можно назвать буквально всё. А прана — это то, что исходит из самого человека, это прана психики и прана тела, а энергия Вселенной пронизывает человеческое поле. Я вообще люблю это слово — прана, в нём есть нечто сакральное. Художник занимается извлечением тонкой психической праны. Но есть и грубая прана, которая относится к физическому телу, к упражнениям хатха-йоги, которые нацелены на то, чтобы попытаться гармонизировать человека.

Йога — это главное в твоей жизни?

Йога для меня важна, но она не стоит у меня на первом месте. Кстати, то, что мы сейчас разговариваем с тобой, для меня — это тоже йога, ведь у нас есть возможность энергетически взаимодействовать друг с другом. Один говорит, другой слушает, потом мы меняемся ролями, это и есть обмен энергией и праной, в этом и выражается интерес к общению. Так что для меня йога — это что‑то более обширное, чем систематические занятия, которыми сегодня многие увлекаются.

Ты и свой внутренний мир, и Вселенную воспринимаешь с точки зрения йоги?

Мне кажется, что всё есть йога. Прослушивание музыки — это тоже йога. Ты ставишь альбом на проигрыватель, слушаешь, и через тебя проходит прана, ты ей питаешься.

Ты сказал, что сегодня многие увлекаются йогой. Некоторые философы утверждали, что всё в мире движется по спирали. Неужели вернулась мода на йогу?

Ну, я не знаю, кому‑то это нравится, но в моём случае это не имеет никакого отношения к моде. В моём случае — это возможность поддерживать себя, своё тело, свою психику, чтобы не напороться на что‑то фатальное, что может тебя разрушить.

А что, существует такая опасность?

Разумеется! Вот тебе, в частности, пример из недавней истории: 60‑е — 70‑е годы прошлого века, эпоха хиппи. Гиблая была история: вседозволенность, наркотики. Почему? Потому что люди не могли управлять своей энергией, их выбивало из психики, из самой жизни, из общей цикличности, когда ты рано утром просыпаешься и ощущаешь себя в единении со всем миром, в общем поле со всем сущим, пребываешь в потоке жизни. Для меня йога — это возможность единения с жизнью как таковой.

Да, но такой путь может постепенно привести к отказу от радостей материального мира. Хотя существует достаточно много людей, которым интересно жить внутри себя.

Да, мне тоже интересно с самим собой, но я иду дальше, глубже. А как ты туда проникаешь, через какие двери? Через философию, йогу или, скажем, математику, как Перельман. Но для меня все эти двери — инструменты, возможности, как живопись, литература, в особенности  поэзия, потому что она более абстрактная. Вот послушай:
Звуки капель воды
исчезают
бесследно…

Да, я знаю, что ты поэт. Однако я заметил у тебя коллекцию виниловых пластинок. Ты меломан?

Я каждый день слушаю музыку. Если я пару дней этого не делаю, мне становится плохо. Я меломан, и я привык ежедневно слушать музыку, это для меня ритуал. Музыка даёт что‑то позитивное, ты приободряешься, пишешь, рисуешь под музыку. Главное — внутренним взглядом увидеть того, кто для тебя играет. Иначе невозможно прийти к себе истинному, а йога расчищает эти пути.

Но в этом случае всегда есть риск окончательно уйти в себя.

Для меня это будет скучно. Потому что я — человек деятельный, я люблю читать, смотреть фильмы, слушать музыку. Для меня смысл жизни отчасти состоит в том, чтобы не уйти в себя. Такое всегда регистрируется как конечная точка, достижение просветления. Сейчас это модная тема — достичь какого‑то просветления. Но когда ты достигаешь просветления, ты обнуляешься, становишься ничем, тебя больше ничто не волнует, у тебя исчезают какие‑либо желания. И это на самом деле ужасное состояние, которое может длиться годы. Многие не выдерживают этого, потому что состояние безмыслия лишает тебя способности к творчеству. Я всегда был против этого. Человек должен развивать себя как личность, как индивидуальность. В конце концов, это просто интересно!

Ты продолжаешь ездить на этюды?

Знаешь, сейчас, возможно, если б я оказался где‑то на природе, я бы занялся эскизами, потому что они дают тебе возможность не выдумывать что‑то в мастерской. Ведь в мастерской ты пишешь, уже исходя из внутренних ощущений, а для этого ты должен эти ощущения где‑то взять. Поясню, как это происходит. Ты идёшь на этюд, делаешь много эскизов в маленьких форматах, потом приходишь в мастерскую, раскладываешь всё это, и на основании эскизов пишешь картину. Сейчас я живу и работаю в Москве, а какие здесь могут быть этюды? Во всяком случае, я пока не нашёл для них соответствующих мест. Для меня бессмысленно писать какие‑то фигурки, деревья, дома, перекрёстки.

Что тебя побуждает к творчеству, к тому, чтобы ты взялся за кисть?

Бывает по-разному. Это может быть книга или музыка, и ты что‑то ловишь, какой‑то импульс… Или просто бессмысленно водишь кистью по холсту, и что‑то начинает складываться. Иногда есть конкретный план, по которому сегодня надо дописать ту или иную работу. И ты можешь пытаться её доделать, а у тебя ничего не получится. Ты её бросаешь, два-три дня не прикасаешься, а потом приходишь с прогулки, делаешь пару мазков и понимаешь, что ты её закончил. С одной стороны, это интуитивная работа, а  с другой стороны — систематическая, что лично для меня очень важно. Я стараюсь писать каждый день, если, разумеется, нет никаких дел вне студии.

Я смотрю, у тебя масса книг. Ты много читаешь?

Постоянно, и это тоже даёт толчок к работе. Я могу читать, что‑то выписывать, над чем‑то думать, и вдруг приходит мысль: «А не написать ли мне это?» Это какая‑то внутренняя работа с самим собой, со своей психикой. Ты постоянно пребываешь в своём мире, в своих образах, чувствуешь их, прислушиваешься к ним, стараешься расшифровать свои тонкие внутренние ощущения. Но желательно каждый день этим заниматься, ведь если ты долго не рисуешь, ты затвердеваешь, становишься каким‑то грубым, не таким, как был.

Получается, что ты себя не мыслишь вне творчества?

Мне невозможно не писать. Я пишу не только потому, чтоб создать какую‑то картину. Для меня это как утренняя пробежка, дающая эндорфин, дофамин. Я этим себя как бы очищаю. Живопись дарит мне феномен созидания, понимание того, что я способен прикоснуться к таинству творения. Ощущается очень сильная обратная связь между тобой и твоим произведением. Ради этого ты этим и занимаешься, растрачиваешь себя, а твоё произведение тоже с тобой взаимодействует.

У меня, журналиста, иногда бывает так: написал какой‑то материал, а через пару дней прочёл — и ужаснулся. С тобой такое случается?

Случается, конечно, в особенности, когда нет чётко намеченной композиции в картине, когда ты просто берёшь большой холст, вообще не понимаешь, что с ним делать, и начинаешь что‑то рисовать, не имея внутренних представлений о том, что ты делаешь. Поэтому по классике к любой картине у тебя должны быть эскизы, чтобы понимать композицию, чтобы знать, что дальше делать с этим холстом.

Тебе приходилось сталкиваться с кризисом творчества?

Конечно, как это нередко случается с творческим человеком. Часто художник находит какую‑то новую, интересную форму и начинает её развивать. Это такое погружение в процесс. Он начинает этот процесс развивать, но потом наступает момент, когда форма перестаёт работать, нужно от неё освободиться, и она сама от тебя постепенно отваливается. В результате ты приходишь к тому, что у тебя уже нет старого, новое ещё не пришло, и ты попадаешь в вакуум. Почему у многих художников и музыкантов были проблемы с алкоголем и с наркотиками? Мне кажется, именно из-за этого.

Ты сейчас выставляешься? Когда была последняя экспозиция твоих работ?

Моя последняя выставка прошла в январе. Все работы были подчинены единой теме, которую я развивал в течение последних четырёх лет — мой мифопоэтический мир. Это история со своими персонажами, которые взаимодействуют друг с другом на некоем метафизическом уровне. Всё было отрисовано на бумаге, где персонажи должны были восприниматься в рамках единой истории с иллюстрациями. В этой истории и скульптура была, и тексты. А сама концепция родилась, когда мне стало скучно писать мои «монохромы» и захотелось поэзии. Мы уехали тогда отдыхать в Марокко, и там я почувствовал себя по-другому. В этом пространстве я ощутил какую‑то лёгкость и принялся рисовать поэтические акварельки. Мне вдруг стала интересна акварель, хотя я никогда ею не работал и всегда пренебрежительно к ней относился. Полагал, что это несерьёзное, детское занятие, а потом взял в руки акварель и внезапно понял, что я могу с этим делать. Однако, чтобы наработать классическую технику акварелиста, нужно потратить очень много времени. У меня такого желания не было, а была задача соединить посредством акварели мой живописный опыт с моей поэзией.

Кстати, давно ты занимаешься поэзией?

Я всегда писал стихи, какие‑то наброски. Я вообще люблю текст и всегда с текстом был на ты. Я — человек книги, и мне всегда было интересно реализовывать какую‑то текстуальную концепцию, визуализировать её. Скажем, ты читаешь строчку, и возникает некий образ. И тут я нашёл применение соответствию текста и образа, но на современный лад. Мы сейчас живём в такой момент, когда трудно сделать так, чтобы можно было кого‑то чем‑то действительно по-настоящему растрогать, удивить. И я начал свои странные акварельки подписывать, но так, чтобы картинки с текстами никак не перекликались. Человек читает текст, смотрит на картинку и не понимает, не видит связи. Таким вот образом я хотел вызвать в человеке ощущение третьего дополнительного пространства, привести его к тотальному абсурду, но в то же время показать, что за этим абсурдом скрывается какой‑то смысл. Кроме того, в этих акварелях значительную роль играет цветовая гамма. Я всегда был поклонником творчества Фра Беато Анджелико, так что, возможно, насытившись его цветами — охрой, коричневым, — создал собственную историю, но всё это уже в прошлом.

Над чем ты сегодня работаешь? Какие мысли визуализируешь в живописи?

Моя нынешняя концепция заключается в отсутствии формы. Я перешёл в цвет без линий, без фигуратива. Современный художник настолько истерзан и изрезан, что сейчас само это понятие стало противоречивым. Если твоя стихия — это холст и масло, то ты старомоден для нынешней Европы. Появилось много новых материалов, масса техник, и классическое искусство стало скучным. Клода Моне сейчас обойдут стороной, потому что после, скажем, Уорхола его работы воспринимаются как старомодное салонное искусство. Вот в этом и состоит современность, и суть современности в том, что каждый художник отображает свою эпоху.

Как ты оцениваешь нынешнюю аудиторию, сегодняшнего «потребителя» произведений искусства?

Это большая проблема. Ведь каждый может подойти к полотну и сказать: «Это классно» или «Это какая‑то мазня», не имея никакого бэкграунда. Я за то, чтобы к искусству относились как к науке. Сегодня очень мало настоящих, квалифицированных ценителей — людей, способных грамотно воспринимать живопись, музыку. Кстати, читателей тоже надо воспитывать. Нужно, чтобы человек воспринимал искусство на том уровне, на котором оно будет адекватно воздействовать на его внутренний мир. А иначе обратная связь между человеком и произведением искусства немыслима.

Возможно, отсутствие квалифицированного зрителя, слушателя, читателя связано с феноменом нынешней эпохи — резким ускорением потребления информации?

Это правда. Сегодняшний зритель, слушатель, читатель не способен тебя долго воспринимать, когда он может кликнуть нужное в Интернете, скоренько просмотреть, а дальше ему неинтересно. Тинэйджеры даже музыку слушают максимум секунд по тридцать. Они даже представить не в состоянии, как это можно — поставить винил и слушать одну сторону минут двадцать. Сейчас всё надо делать быстро: быстро кликнуть, быстро понять, быстро «слизать» QR-код. Это, мне кажется, колоссальная проблема. Как сейчас берут интервью? Очень быстро: «Ой, привет, как дела? Давай ответим на вопросы». Мне интересен совершенно иной механизм общения, когда передо мной сидит человек, когда я вижу понимание в его глазах, когда есть реальное общение двух заинтересованных собеседников. Современный мир очень странный: он желает, чтобы ему подавали искусство в концентрированном виде, а это только убьёт искусство.

текст:
Илья Пляцковский
фото:
из личного архива Кирилла Доешвили