Виктор Добронравов уже давно очень востребованный и успешный актёр, а фильмы, в которых он снимается, часто становятся событиями или вызывают громкую дискуссию, как это случилось с «Онегиным» Сарика Андреасяна.

Со своим родным Театром имени Евгения Вахтангова у него роман длиною уже более двадцати лет, и его сценические герои, очень желанные для любого актёра, взрослеют и развиваются вместе с ним, будь то Андрей Болконский или Евгений Онегин, Хлудов или Левин. В то же время появляются новые, как Моцарт или Астров в Театре Наций. Совсем недавно вышел второй сезон исторического детектива «Художник» с Виктором в одной из главных ролей, а на очереди третий сезон полюбившегося зрителям криминально-комедийного сериала «Инспектор Гаврилов», где он тот самый Гаврилов — мошенник Саша Медный. Виктор безумно любит свою профессию и предан ей, но не раз говорил о том, что самое важное для него — семья, родные люди, ведь он очень хороший сын, брат, муж и отец двух дочек.

Витя, ты очень часто ездишь с театром на гастроли и снимаешься в экспедициях. Любишь все эти выезды, или тебе комфортнее работать в Москве?

Я люблю все эти вылазки. Конечно, есть разница между гастролями, скажем, в Челябинске или в Париже. Но я люблю ездить и по нашей стране. Главное, что гастроли — это всегда общение. В Москве спектакль сыграл, костюмчик снял, и все по домам разбежались. А гастроли — это поезда, самолёты, истории, байки. И я получаю от этого огромное удовольствие. Да, и экспедиции — это всегда больше про впечатления. В кино ведь мы делаем то, что не можем в театре: натурные съёмки, масштабные локации — замки, поля, реки, горы. И прежде всего этим экспедиция и запоминается. Ну и, опять же, общением.

Какие экспедиции за твою уже немаленькую актёрскую жизнь больше всего запомнились?

Несколько лет назад мы с Мариной Александровой снимались в сериале «Последователи» и месяц прожили в городе Дилижан в Армении. Первый раз в жизни у меня не было параллельных съёмок, в театре уже начался отпуск, и я целый месяц никуда не дёргался, не мотался. Это было так здорово! Две большие забавные экспедиции проходили в посёлке Одоев Тульской губернии со съёмками «Инспектора Гаврилова». Кстати, построенное нами кафе в итоге стало частью посёлка. Прекрасной была экспедиция с картиной «Пальма» в Пермском крае, мы много работали в лесах, в горах. И не могу, конечно, не сказать про «Т‑34» и работу в Чехии, где снимались немецкие городки и концлагерь. Вот это тоже было очень интересно. Помню, как в моём родном Таганроге на картине «Огонь» я вышел в костюме пожарного на взлётную полосу, где стояли самолёты Ан и амфибия Бе‑200, и подумал: «Господи, какая же у меня интересная работа».

Ты фиксируешь такие впечатления? Сам что-то снимаешь во время гастролей, экспедиций?

Я могу что-то по-дилетантски снять, но очень часто на интересных гастролях со мной бывает Саша (жена, фотограф Александра Торгушникова — прим. авт.). Она может приехать и на съёмки. Мы придумываем для себя какую-то историю. Допустим, Онегин путешествует по миру, как написано у Пушкина: «И начал странствие без цели». Например, на гастролях с театром Вахтангова в Стамбуле, в Париже, в Китае я несколько раз надевал костюмы, и Саша снимала на улице, как будто мой герой путешествует во времени. А когда у меня отрастали длинные волосы или борода, мы с Сашей ездили в студию, чтобы запечатлеть какой-то период жизни, образ.

Ты интересуешься Сашиной деятельностью, смотришь её работы? Она ведь фантастически снимает и портреты, и спектакли!

Конечно, я вижу все её фотографии волей-неволей. Саша уже несколько лет работает в МХТ им. Чехова и сама доводит фото от и до. Много снимала в театре Вахтангова. Она часто советуется со мной: как сделать фотографию, как лучше её скадрировать, обработать. Она начала с портретов, потом достаточно много лет провела на съёмочных площадках. Работала на крупных проектах с большими режиссерами: Фёдором Бондарчуком, Николаем Лебедевым, Андреем Кравчуком, Алексеем Сидоровым и другими. Её все ценят и любят как потрясающего фотографа, потому что она обладает вкусом и чутьём, чтобы поймать правильный момент и выстроить композицию. В её фотографиях всегда есть история, позволяющая понять, что происходит и в кино, и в спектакле. Она, скажу без ложной скромности, настоящий мастер, большой художник. И я вижу, как она растёт.

Твой младший брат Ваня говорит, что он очень общительный и легко и быстро находит со всеми общий язык, даже в совершенно незнакомом коллективе. Но я почему-то думала, что как раз ты более контактный, а Ваня, наоборот, вещь в себе.

Думаю, что сейчас мы оба в этом смысле похожи, и если человек интересен, и как собеседник он отвечает тебе взаимностью, то нам обоим с ним достаточно легко общаться.

Знаю от вас обоих, что во времена твоей молодости и Ваниной юности вы не были очень дружны, не до конца понимали друг друга и спорили, а потом, с взрослением, к счастью, пришла настоящая близость. Но я удивилась, услышав, что это произошло во время карантина, ведь разница в возрасте, по идее, не должна была ощущаться намного раньше.

Ну, люди же идут параллельными курсами. Тут не в возрасте дело, а в каком-то пути становления, и он у каждого свой. Сближение совершенно не связано с пандемией. Мне кажется, это началось раньше. Мы с Ваней последние восемь лет прекрасно общаемся, находимся в идеальных братских отношениях. Но, возможно, и тот период помог, ускорил этот процесс.

Сейчас вы не можете долго не видеться и не слышать друг друга. Не жалеешь, что столько лет так тесно не общались?

Ну что сожалеть о прошлом? Дорожки пройдены, мы там, где мы есть.

Ты недавно назвал себя рыжим клоуном, а Ваню — белым. Белый — это грустный, меланхоличный, ранимый, может быть, а рыжий — весёлый, шебутной, энергичный. Что ты вкладываешь в эти эпитеты?

Именно так всё и есть, хотя это весьма приблизительное, довольно грубое сравнение. Вообще мы с Ванькой очень похожи, но при этом очень разные. Он больше склонен к какой-то рефлексии, самокопанию, анализу, а я достаточно вспыльчивый. Во мне иногда просыпается донской казак. При этом меня трудно вывести из себя. Могу долго копить в себе, а потом взорваться, хотя в принципе я позитивный человек. Но с чужими людьми, тем более на работе, надо держать дистанцию и соблюдать субординацию.

Твой папа, Фёдор Добронравов, — невероятный оптимист и жизнелюб, как мне кажется. А тебе это передалось?

Папа не просто оптимист, он человек-солнце, каких вообще нет. Но и у меня стакан всегда наполовину полон, пожалуй, даже больше, чем наполовину.

Помню, что папа лишь на третьем курсе впервые пришёл посмотреть на тебя на институтской сцене.

Да, до этого и звать было, в принципе, не на что. Мне действительно тяжело давалась сцена, потому что ответственность прибивала, я же знал, чей я ребёнок. И очень часто мешает то, что ты занимался в театральной студии или в школе. Ты думаешь, что уже маленький артист, а потом тебе говорят, что ты ничего не умеешь, и тебя будут заново учить. И да, у Вани были такие же проблемы, но в гораздо большей степени, потому что он пришёл учиться уже готовым артистом, по крайней мере, был знаком с результатом, причём высочайшего уровня. А тут — на тебе, играй этюды. Помню, как сейчас, что папа ко мне пришёл 30 января 2003 года, и я играл отрывок по рассказу Василия Шукшина «Гена, пройди свет». И это был просто мой звёздный час в институте — лёгкость на сцене, невероятный приём! Я первый раз почувствовал, что от этого можно получать удовольствие, что нет никакого зажима, что не пересыхает во рту, и ты летишь на каноэ по горной речке по всем порогам и изгибам.

А в первые годы в театре ты испытывал  такое же ощущение?

Ну, это всё время происходит. Каждый спектакль — это такая новая вершина, какая-то новая гора, на которую ты поднимаешься, новый пик. И это каждый раз испытание, и каждый раз победа в той или иной степени над своими страхами, сомнениями и новыми периодами в жизни и в профессии. Только так это должно восприниматься. Поэтому мы всегда придумываем себе новые испытания и приключения.

Ты говоришь, что Ване было ещё сложнее, чем тебе. А он считает, что твои заслуги более весомые, и что тебе всё давалось с большим трудом, чем ему.

Ну, что мне теперь хвастаться? У Вани свой путь, и он прекрасно развивается, растёт, и я им горжусь. Картина «Никто не знает про Маньпупунер», которую он снял как режиссёр, совсем не похожа на дебютную работу. Это крепкое кино со своей мыслью, своим повествованием и темпоритмом, возможно, немодным сейчас, но это нужно было для того, чтобы прозвучали смыслы, которые Ваня вкладывал в работу. А сколько прекрасных ролей у него на сегодняшний день — совершенно разных и в разных жанрах! В общем, я горжусь тем, как Ванька идёт дальше.

Мы с тобой говорили месяца полтора-два назад, и тогда у тебя была пауза в съёмках, и конкретных планов по поводу кинопроектов тоже не было. Что сейчас?

Есть несколько предложений, они достаточно серьёзные, но об этом пока рано говорить.

Хорошо, что у тебя есть родной театр и хорошие спектакли на стороне.

Репертуарный театр — это дом, это стабильность. Это, конечно, не про деньги, но это работа, что очень важно, и она творчески необходима мне. И я люблю «Дядю Ваню» в Театре Наций и антрепризу «Старший сын», которая сейчас заканчивает свою жизнь после тринадцати лет существования.

Понятно, что репертуарный театр, даже самый успешный, не про деньги, но все-таки прожить на это, да ещё учитывая, что ты не один в семье работаешь, мне кажется, можно. Не шикуя, но и не бедствуя, точно не голодая, как представляют ситуацию некоторые твои коллеги, когда они не снимаются какое-то время.

Ну, конечно, можно. Ты смеёшься, что ли? Люди как-то живут. И так живут артисты всех театров этой большой страны. В Москве зарплаты выше, чем в провинциальных театрах. Безусловно, когда у тебя есть съёмки, появляется возможность лучше жить. Хотя и съёмки у всех разные, и гонорары тоже. Но в масштабах всего актёрского цеха снимается, наверное, процентов десять-пятнадцать, а остальные восемьдесят пять как-то живут, не бомжуют. Тут вопрос в том, сколько человеку нужно. Ты можешь купить машину и дорогие часы и опять с пустым карманом остаться. Или ты зарабатываешь и живешь по средствам. Хотя это дело каждого. Но, естественно, хорошо, когда у тебя есть деньги в кармане, ты живёшь нормально, кормишь семью и можешь чем-то порадовать своих родных.

Тем не менее, родительская семья в твоём детстве и даже в юности переживала достаточно трудные времена. И вы при этом умели жить весело и счастливо, как мне кажется. Я помню папу по репетициям в «Сатириконе», и он горел работой, шутил, был душой в театре.

Ну, это ж был особенный период, девяностые. К тому же мы тогда с Ваней были детьми. Учились в школе, общались с друзьями, а родители делали так, что мы не понимали, что живём крайне небогато, если не сказать бедно. Однако я хорошо помню, что лет в двенадцать-тринадцать знал, что родители много работают, и что живётся нам не так уж и сладко, но мог целыми днями бегать с деревянной палкой вместо автомата и был счастлив. Я всегда жил в ощущении любви, даже когда папа сутками пропадал на работе. Сейчас у меня гораздо больше возможностей, чем было в нашей семье, но именно поэтому я вырос с пониманием цены деньгам. Я стараюсь своим детям объяснить, что деньги не падают с неба.

Ваня учился в интернате. А ты тоже успел?

Это так называется «интернат», но это была очень хорошая школа-интернат № 16 с полным пансионом — четырёхразовым питанием. Она находилась на ВДНХ, и мы жили там как у Христа за пазухой. Я как-то рос без отрыва от реальности и понимал с определенного возраста, что мир несовершенен, не идеален. Я учился там с третьего класса и до конца. Но в старших классах после уроков я отправлялся в «Класс-центр» Сергея Казарновского, в джазово-театральную школу. И понятно, что не ночевал в интернате. У нас уже была своя двухкомнатная квартира, а в девяностые мы жили в однокомнатной квартирке, при этом у нас постоянно были гости, потому что все ехали в Москву — кто учиться, кто работать. И я помню, что у нас всё время на полу спали какие-то родственники и друзья родителей. Но и жизнь в школе для меня была в кайф, это было приключением, как будто ты в пионерлагере живёшь.

Твоя старшая дочь Варя уже снялась в кино. Понравился ли ей такой опыт, и есть ли желание двигаться в этом направлении?

Да, она снималась в кино, но картина, к сожалению, не выйдет, она снята процентов на семьдесят. То есть, это была почти полноценная работа. В кадре было три Добронравовых: Варя, мой папа и я. И естественно, ей понравилось исполнять главную роль в таком семейном кино. Думаю, что в любом случае это был полезный опыт для неё. Конечно, её привлекает театральное будущее. А получится или не получится — это уже вопрос времени. Но она учится в той же театральной школе, где учились мы с Сашей. Там учится и Василиса. Только я, как рассказывал, ездил туда после уроков, а они полностью учатся в «Класс-центре». Василиса ещё занимается по классу фортепиано и на флейте играет, а Варя поёт.

В «Класс-центре» ты ведь и познакомился с Сашей, и вы подружились. Но у вас же разница в четыре года, может быть, по классам — три, и всё равно это много в том возрасте, мне кажется.

Мне было четырнадцать, Саша младше на три с половиной года. Но мы варились в «Класс-центре» все вместе, в том числе, на сцене, и у нас была общая компания, мы подружились. А потом эта разница нивелируется.

У твоих дочек разница шесть лет, как у вас с Ваней. Какие у них сейчас отношения?

Сейчас как раз такой период, что эта разница очень ощутима. Даже когда Варе было одиннадцать, а Василисе — пять, они обе были детьми. А сегодня Варе уже пятнадцать, она подросток, почти взрослый человек. А Василиса ещё ребёнок. Я всё это проходил с Ваней. Это очень большая разница, не три-четыре года. Но они дружат, так или иначе. Не всегда ровно, как, собственно, любые сестры и братья. Но главное, что они любят друг друга.

А у Василисы с Верой, дочкой Вани, всего два года разницы.

Ой, они обожают друг друга, вообще всегда вместе. Мне кажется, у них ощущение, будто они родные сёстры.

Ваня как-то сказал, что родители всегда были для него друзьями, и он не помнит, чтобы на него даже голос повышали. Неужели папе с мамой удавалось всегда быть сдержанными и обходиться без воспитательных мер, даже когда у него был сложный пубертат? И как было с тобой в этом смысле?

Может быть, я чего-то не помню. Наверняка что-то было. Все же живые люди, и человек повышает голос, когда чувствует, что не может на что-то повлиять от беспомощности, от усталости. Не думаю, что всё было идеально, потому что мы были и непослушными, и не всегда выполняли то, что ждали от нас родители. Я и опаздывал, и не звонил, разное было. Возможно, я в своей голове идеализирую тот период.

И это хорошо, на мой взгляд, гораздо лучше, чем модные ныне походы к психологу и поиск детских травм, зачастую высосанных из пальца, но которыми пытаются объяснить все свои неуспехи и проблемы.

Согласен. Если б у меня и были какие-то обиды, я бы никогда б не рассказал о них. Мне странны заголовки типа: «Мой отец бил меня в детстве». Я думаю: «Люди, вы с ума сошли?! Это же семья». Не понимаю, как можно писать такие вещи, даже если это так.

А ты сам можешь резкое или громкое слово сказать кому-то из дочек, и бывают ли какие-то воспитательные меры от тебя: не дать телефон, не пустить куда-то?

Конечно, должны быть какие-то наказания и санкции, если дети не слушаются. Нельзя потакать во всём и всегда баловать. Но тут в каждой семье по-своему. Хотя и какие-то одинаковые вещи присутствуют. Все родители расстраиваются и сердятся, когда дети их не слушаются. Когда ты просишь ребёнка прийти в девять вечера, а он приходит в одиннадцать, любой родитель, думаю, скажет, как и чем он недоволен в той или иной форме, в силу своего темперамента. Вне зависимости от того, мальчик это или девочка. Есть договорённость, которая нарушается. Но так устроен мир, что ребёнок не понимает, думает: «Ну, я опоздал на двадцать минут, ничего страшного». А родители эти двадцать минут сходят с ума. И когда ты становишься родителем, понимаешь, что это такое. Я об этом своей дочери говорю слово в слово, как мне папа в детстве. Вечная проблема отцов и детей.

А ты представляешь, насколько сложнее и страшнее было родителям, когда мобильных телефонов не существовало?

Конечно. Хотя было меньше соблазнов и опасностей, и всё равно, когда человек уходит, и ты не знаешь, где он, это тяжело.

Мир изменился. Теперь можно забыть телефон, или он разрядится, и ты как без рук, потому что в нём вся жизнь. Записных книжек нет, надо позвонить, а почти никто ничего не помнит.

Ну, почему? У меня какие-то телефоны в памяти есть: мамин, папин, брата, Саши, да и кого-то из друзей, у которых много лет номера не менялись.

Ого, молодец! Без телефона не пропадёшь. А что ты любишь делать в свободный день?

Например, играть в русский бильярд. Я им увлёкся лет двадцать пять назад, ещё на первых курсах института. Бильярд хорош тем, что в него можно играть даже ночью, после спектакля, если он был несложный. У нас на даче стоит бильярдный стол. А если это не просто свободный день, а именно отдых-отдых, то мы с женой любим путешествовать, ходить на экскурсии, в музеи. Нам с Сашей сложно сидеть на месте. Дома ещё приятный отдых — баня. Можно с детьми в снежки поиграть, на коньках покататься, в кино сходить или дома посмотреть, да много чем заняться можно.

У тебя была своя группа. А вообще музыка в твоей жизни существует фоном, или и целенаправленно слушаешь что-то?

Музыка вокруг меня всегда. В машине, в наушниках — в метро, в самолёте, в такси. Я слушаю и джаз, и рок, и классику. Музыка просто должна быть очень качественной, а её жанр не столь важен. Так же и с кино. Иногда нам хочется посмотреть комедию, иногда — что-то серьёзное. Я подсел на функцию в «Яндекс музыка», которая называется «Моя волна». Ты ставишь одну вещь, которая тебе очень нравится, а потом программа подбирает тебе что-то в этом духе, и иногда такая прекрасная музыка попадается, что ты сразу закладываешь её в избранное. А чтобы самому искать что-то, нужно иметь кучу времени, такие объёмы музыки сейчас существуют.

А когда ты репетировал Моцарта в «Амадее», слушал его музыку?

Обслушался всего вдоль и поперек. Моцарта я очень люблю. Он, как Пушкин, очень созвучен с ним в плане богатства тем, яркости, музыкального фонтанирования. Можно сказать, что Моцарт — это Пушкин своего времени, а Пушкин — это Моцарт.

Кстати, в одном из интервью прочла, что, когда ты репетировал Моцарта, у тебя даже живот болел, как у него. Была очень удивлена. Неужели до такой степени вжился в роль?

Нет, нет, это кто-то так записал, чтобы красивее звучало. Это было совпадение. Просто в тот момент, когда я репетировал Моцарта, я что-то подхватил, и у меня действительно жутко болел живот. А не потому, что я такой фанатик профессии. Иначе надо в психиатрическую больницу ложиться. Хотя, безусловно, есть очень тяжёлые роли, которые требуют больших душевных затрат, и я не всегда хочу играть такое, потому что всё равно материал приходится через себя пропускать. Но не до такой степени, конечно. Нельзя забывать, что это всё игра. Мы просто играем. Это сговор. Сговор взрослых людей. Одни платят за билеты, садятся в зал и готовы, чтобы их обманули, чтобы им показали какой-то вымышленный мир, в который захочется поверить, историю, над которой захочется всплакнуть или посмеяться. А другие на сцене играют в эту игру.

текст:
Марина Зельцер
фото:
Александра Торгушникова